Вторжение гомосексуальности

“Секс везде,
только не в сексуальности”.
Жан Бодрияр “Искушение”.

Мишель Фуко, выдающийся французский философ и ученый, в 1976 году опубликовал первый том своего будущего трехтомника «История сексуальности», книги, которая перевернула весь мир представлений о природе сексуальности... Собственно, Мишель Фуко денатурализовал сексуальность, утвердил мысль, что сексуальность у нас была не всегда, что она появилась не так давно и была изобретением викторианской медицины, психологии и психиатрии XIX века. Иными словами, в конце XIX века то, что было раньше практикой, актом, сексом, а нередко и грехом, и контроль над чем осуществляла церковь, постепенно трансформировалось в идентичность, вид, биологическую сексуальность, которая стала частью тела, психики, желез и гормонов. Церковь говорила о греховности определенных (большинства) сексуальных практик и об искуплении греха; медицина же сделала сексуальность врожденной характеристикой тела и самости, а нередко – телесной патологией и психической перверсией.

Это эссенциалистское изобретение медицины, которое считало сексуальность культурно индифферентной, объективной и неизменной биологической характеристикой, ревизировал Фуко и некоторые его предшественники, указав на историчность сексуальности, на ее культурную обусловленность и релятивность.

Во многих более поздних работах других социальных конструктивистов развернута широкая и детальная панорама того, как во второй половине XIX и в первой трети XX веков клинический дискурс изобретал, ваял, лепил первые и наиболее значимые сексуальные «виды», обеспечив появление сначала слова и феномена гомосексуальность (возникновение слова Фуко датирует 1870 годом), а позже – гетеросексуальность.

Бинаризация безграничной палитры сексуальностей, упрощение их к двоичному гомо-/гетеро- стало важным механизмом «натурализации» гетеросексуальности. Ради большего дистанциированния, демонстрации превосходства и онатурализации гетеросексуальности врачи и психологи кропотно и неутомимо выписывали, резбили, огранивали отличительную девиантность гомосексуала, оснащивая его специфическими физическими и психическими качествами, «внутренней андрогинией» и «гермафродитизмом души».

В Украине в конце XIX и в первые десятилетия XX веков, когда здесь также сформировался научный интерес к человеческой сексуальности, немало этнографов львовской школы (Зенон Кузеля [2], Владимир Гнатюк, Федор Вовк и другие), врачей-харьковчан (З. Гуревич Ф. Гроссер А. Ворожбит), энтузиастов и просто талантливых аматоров взялись изучать половую жизнь тогдашних украинцев в городе и в деревне, на фабриках и заводах, среди студентов и партийного актива. Записи опросов, интервью, анкетирования сведений о «половой жизни», а также материалы широкомасштабных просветительских кампаний в области «дел половых» составляют в настоящее время неоценимую (и все еще неоцененную) базу для социокультурного исследования тогдашних процессов в сфере семьи и интимности [3]. Эти материалы дают нам примеры того, как постепенно сексуальность концептуализируется, облекаясь в одежды медико-патологического вокабуляра. Вот небольшая иллюстрация этого процесса.

В конце XIX века священник Марко Грушевский осуществил серию полевых исследований среди крестьян на юге Киевщины, записывая, среди других пасторальных зарисовок, также и их рассуждения о детском «секелянии». Исследователь кратко отмечает, что не только дети, но «секеляются также и взрослые, девушки с девушками, мужчины с мужчинами». (Еще не выяснено, почему слово «секеляние», поторое, как известно, восходит к диалектному названию клитора «секель», в записях Грушевского касается не только девушек, но также мальчиков и мужчин). В целом, записи свидетельствуют, что крестьяне воспринимали такое детское поведение как естественное, в смысле “докультурное”, может где-то «стыдливое»: «Эта Марийка и наша Хивринька, то стыдно было и в сарай заглянуть... Задерут рубашечки [позаглюються] обе и ползают друг на дружке. Стыдил, стыдил было, так они где еще сбегутся себе»; «Еще толком и есть не понимают, а уже сукины дети, шмыгаются друг с другом. Лезет одно на другое, как поросята те одно на другое». В других высказываниях традиция сопоставляется с таким атрибутом детской культуры, как «игрушки» и «озорство»: «Это ничего! Вон уже большенькие, так уже немного и разбирается да и то бывает слезутся себе. Пастушки уже, да и то какой с них спрос: баловство да и все! Ясное дело, дети!»; «Да пусткай балуются! По-другому же нельзя!»; «Да они все дети вот такие бывают, озорничают себе», – так рассуждали крестьяне в вечерних беседах с местным священником. Зенон Кузеля, который готовил к печати и комментировал эти записи Марка Грушевского, тут-таки вспоминает свои полевлые наблюдения случаев детского аутоэротизма: «Я сам видел в Бережанах, как на пастбище забавлялись 6-12 летние пастухи абсолютно не стесняясь: свою работу называли ”&raquoделать пиво”» [4]. На однополость и коллективность этих практик респонденты меньше всего обращали внимание.

Уже в следующем абзаце публикации, перейдя от обзора этнографических записей к стилистике научного анализа, Зенон Кузеля меняет тон и лексику на официально-медицинскую. Аутоэротизм ученый называет «неестественным», «болезнью» и пишет о чрезмерной распространенности его: «Неестественное [курсив здесь и дальше в цитатах мой. – М. М.] успокаивание половых потребностей известно во всей Европе и достаточно часто встречается среди некоторых неевропейских народов». Далее автор делает попытку отделить мастурбацию (хоть и коллективную) от парного однополого “секеляния”, отмечает последнее высшей мерой патологичности, не просто “болезнью”, а “извращением”, которое «нужно причислить к психопатическим проявлениям».

С тех пор утекло немало воды. Некоторые реки даже потекли вспять. В следующем без малого веке и гетеро-, и гомосексуальность претерпели видимые, существенные и значимые изменения. Эти изменения множественные, назовем такие глобальные из них как отход от двойного стандарта половой морали при оценке сексуальности мужчин и женщин, признание права женщин на собственную сексуальность, а мужчин на собственную чувственность, ратификация одинаковой важности как репродуктивного (для рождения детей), так и рекреативного (для наслаждения) сексуального здоровья, рост толерантности к нетрадиционным формам полового акта, легализация однополых союзов в некоторых странах мира и тому подобное [5].

Социальный эффект этих изменений часто называют сексуальной революцией. В Украине сексуальная революция началась в конце 80-х – начале 90-х годов прошлого века и продолжается сегодня. Ее позитивные и негативные эффекты и лики, влияя как на большую политику, так и на судьбы и семьи «малых людей», получают оценку в трудах исследователей, философов, журналистов [6]. Нынешний сборник квир-поезии и прозы, способствуя дискурсивной легитимизации и романтичной текстуализации однополой любви, также является важной составляющей этих революционных изменений.

Гомосексуальность в постсоветском пространстве (как в Украине, так и в других странах), институализируясь, находится на пересечении целого ряда разнородных дискурсов. То, что на Западе развивалось на протяжении тридцати-сорока лет, в постсоветских странах оформляется едва ли не вдвое быстрее, порождая новые социокультурные явления и тренды. Например, когда на Западе в 70-ые годы появилось организованное движение за права геев, оно родилось из субкультурной среды многочисленных и популярных в больших городах лесбигей-баров и клубов. Эта связь правозащитного движения с клубной культурой хорошо видна на примере того же «стоунвольского сопротивления». В 1969 году посетители гей-клуба «Stonewall Inn» в Нью-Йорке несколько дней оказывали сопротивление полиции, которая пыталась устроить в клубе дежурный унизительный рейд. Это событие в нью-йоркском гей-клубе и стало точкой отсчета современного мирового движения за прав геев [7]. В открытых противостояниях за такие же права, как и у гетеросексуальных людей, и сформировалась современная гей- и лесби-идентичность западного толка. Конечно, гей-клубов в Украине во время отмены в 1991 году криминального преследования за мужскую гомосексуальность не было; лесбигей-потребление еще долго существовало в зародышевом состоянии: несколько журналов (не всегда периодических, как, например, «Один из нас», или исчезнувших после первых нескольких номеров, как «Баттерфляй» или «Лабрис»), объявления о знакомствах в газетах (как, например, в тернопольской газете «Пан+пани»), несколько не всегда экономически успешных дискотек в больших городах, и только-только объявленные гей- или гей-френдли клубы, как «Бродячая собака» и «Матросская тишина»... Экономический кризис 90-х усложнял и замедлял развитие этого сегмента рынка [8]. В то же время возникали первые геевские правозащитные организации, которые иногда маскировались под официально одобряемую антиСПИДовскую политику («Ганимед»), а иногда прямо декларировали цели своей деятельности – защита прав и борьба с дискриминацией («ЛИГА», «Наш Мир»). Следовательно, клубная культура и правозащитные движения появлялись и формировались в Украине не последовательно, а хронологически почти в одно и то же время, параллельно, а потому для общественности геи, а тем более лесбиянки в нашей стране «появились» вдруг, массово и почти из ниоткуда. Эта внезапность “появления” (а на самом деле – проявления), возможно, и объясняет нынешний массово нахлынувший неотрефлексированный страх перед фантомом “пропаганды гомосексуальности”. На самом деле мы имеет смысл говорить о процессах снятия стигмы, оформления поля видимости, преодоление шор в восприятии гомосексуальности, легитимизации темы для публичных обсуждений.

Появление этих новых форм активности, через которые геи и их социальные требования впервые становились видимыми, подорвало популярность и распространенность маргинального, еще советских времен феномена – «плешек». Плешка – это место, "где мужчины, не тратя силы и времени на ритуалы ухаживаний, будучи свободными от матримониальных обязанностей и ощущения стигмы, могут реализовать свои гомоэротические фантазии"; [9].Недавно осуществленные исследования плешек представляют нам яркую картину субкультурных гендерных идентичностей, антуража, стилистики, правил и ритуальности пространства глухих парковых закоулков, заброшенных летних театров, бань и туалетов, где собирались гомосексуальные мужчины [10]. Феминизированы через лексику и манерное поведение персонажи плешек могли говорить о себе в женском роде, выбирать женские имена (Квазимода, Прапорщица, Психиатричка, Сюзанна, Жу-жу), обращаться друг к другу «сестра», «девушки», «бабушки» (старшие мужчины), что является доведенной до сарказма игрой с гендером, живая иллюстрация господствующего медицинского и квазинаучного понимания гомосексуальности как гендерной инверсии. Вот как описывается наиболее экспрессивный типаж посетителей плешки, так называемых «хабалок»:

Это специфическая манера разговора, предусматривающая обращение к собеседникам в женском роде («дев-а-чки», «сестры», «п-а-други», «проститутки»), черный юмор, приколы, сарказм... Хабал структурируется через метафору (объект насмешек описан через сравнение с чем-то гротескным и досадным), а выполняется как сценическое представление, которое предусматривает маньеризм, изменение голоса, заученную фразеологию известных травести-артистов (прежде всего Верки Сердючки), высказывание о себе в женском роде и, очень часто, элементы суржика... Категория «хабалки» обязательно вмещает манеру поведения, ассоциируемую скорее с женщинами, чем с мужчинами. Но, в отличие от британского swish (nelly) – подчеркнуто женского поведения, в случае хабальства мы имеем поведение, обозначаемое скорее как «бабское», то есть намного более развязное и даже агрессивное... [11]

В настоящее время в гомосексуальной среде наметилось некоторое противостояние в вопросах перехода в видимое, публичное пространство; это должно было бы произойти благодаря «каминаутам» [12], отказа от «жизни в чулане», легализации однополых партнерств, – то есть неотъемлемой составляющей гомосексуального стиля жизни на Западе. Те обитатели «плешек», которые взрослели еще при Советском Союзе, и младшие, кто унаследовал советский конструкт гомосексуальности, часто не согласны с современными идеями открытости. Они видят высший смысл в закрытом, тайном существовании, отдают предпочтение моделям скрытого взаимодействия, сформированным в условиях криминализации гомосексуальности.

Массивный современный сдвиг от стилистики «плешечного» алкоголизма и хабала в сторону глянцевой тренированной маскулинности и метросексуальности иллюстрирует как идеологические изменения в гей-пространстве постсоветских стран (установление релевантной идентичности является политической целью движения геев, поскольку способствует эффективному вхождению гомосексуалов в социум), так и изменение способов потребления, коммерциализацию гей-культуры, появление ее сегмента в глобальном культурном супермаркете, вплоть до радикальной заанганжированности гомосексуальных образов глэм-капитализмом [13].

Если мужская гомосексуальная культура имеет «плешковую» предысторию, то гомосексуальность женская в Украине истории не имеет. Хоть антигомосексуальная уголовная статья и не распространялась на женщин, но все равно женские гомосексуальные отношения оставались невидимыми, спрятанными в привычном для женщин приватном домашнем пространстве, – там, где женщины встречались, а иногда складывались парадоксальным образом не осознаваемые самими участницами (sic!) гомосексуальные семьи.

Джон Дэмилио отметил связь между развитием клубной гей-культуры и капитализма. [14] ММужчинам было легче преодолеть экономическую зависимость от родительской семьи, это стало важным условием освобождения из-под ее контроля и плюрализации жизненных стилей. Социально немобильные и экономически сдерживаемые женщины долгое время не создавали гомосексуальные сообщества или клубные «тусовки». Только с недавних пор отдельные клубы больших городов, например «Помада» в Киеве, объявляют один день недели женским, предоставляя площадки для досуга гомосексуальным девушкам и женщинам; в последние несколько лет начали организовываться и другие коммерческие мероприятия отдыха: капустники, тематические представления, костюмированные путешествия на катерах, развивается культура клубного “дрэг-кинга” и т. д.

Современное лесбийское движение за граждаские права и свободы некоторое время развивалось в фарватере гей-организаций, где женские вопросы артикулировались в той степени, в которой они совпадали с задачами мужского гей-движения. Автономное лесбийское движение начало оформляться только к началу 2000-х годов. Сегодня из двадцати официально зарегистрированных ЛГБТ-организаций в Украине лишь несколько являются женскими, как правило они симпатизируют феминистическим идеям («Женская Сеть», «Инсайт», «Сфера»), еще несколько неформальных идеологически индифферентных объединений имеют спортивное направление («NRG»).

На протяжении последнего десятилетия в Украине сфрмировалась и лесбийская субкультура. Преобладающим модным стилем в ней является молодежный стиль дайк – с короткими стрижками, мальчишеской осанкой, тщательным образом подстриженными ногтями, пирсингом, в джинсах и рубашках или майках. Прямым указанием на гомосексуальность может быть украшение, рисунок или тату в виде лабриса, кольцо на большом пальце или мизинце, элемент одежды в цветах радуги. Стиль дайк можно также рассматривать как антитезу доминирующей на пост-советском пространстве гиперфеминности, гламурной и объективизированной женственности (появление которой является ответом брачного рынка на формирование нового класса богатых мужчин «новых украинцев»). Дайки категоричны в отказе от одежды с «рюшами», стразами, каблуками и тому подобное, противопоставляя свою «подлинность» «мнимой», «имитирующей», «мистифицированной» феминности гламурных «девочек», которых стереотипно считают недалекими: «Клава [15] –- полная дура в рюшечках, стразах и бантиках, обязательно с длинными волосами и ногтями (накрашенными), использует декоративную косметику и читает журналы, типа “Космополитен”, “Натали”» (с форума сайта www.feminist.org.ua).

Часть женской «тусовки» критически воспринимает попытки стереотипизации гомосексуальности, представляя своими стилями весь спектр гендерных женских презентаций – от крайней феминного (такой стиль называется «фем» или «клава» и часто становится предметом насмешек), через типичные молодежные стили и до женской маскулинности («бучи», которых феминистически настроенные лесбиянки склонны осуждать за потакание маскулинности).

Одним из парадоксов современной лесбигей-культуры является довольно эссенциализованная интерпретация гомосексуальности почти всеми, в том числе и идеологически вышколенными представительницами и представителями движения за права лесбиянок и геев. Гомосексуальность в этих случаях в борьбе за признания своей легитимности оперирует тем самым вокабуляром «естественности», апеллирует к тем же медицинским доказательствам «врожденности», которыми ее лишали прав на существование в конце XIX – в начале XX века.

Почти постоянные изменения в лексике гомосексуальности отражают динамичность процессов внутри ЛГБТ-сообщества. Например, уже несколько лет осуществляются попытки заменить в украинском языке медицинскую и девиантизирующую категорию «гомосексуализм» на более мягкую и более приемлемую гомосексуальность. На Западе и вовсе предпочитают избегать слов homosexuality, потому что гомосексуальная идентичность является, в некоторой степени, порождением гомофобного порабощения. Ослабление гомофобии в западных обществах понемногу лишает актуальности эту риторику инакости.

Самоназвания гей и лесбиянка возникли и утвердились в контексте гей-либерационистского движения. Однако реалии Украины, хоть здесь адаптированы и развиваются западные конструкты гомосексуальности, придают этим идентичностям местные особенности, а названия обретают локальные коннотации. Гомосексуальные мужчины легко приняли западный термин, понятие «гей» почти полностью вытеснило старое «гомосексуалист». Однако исследователи отмечают, что термин гей в отечественных условиях потерял свое социополитическое содержание и не свидетельствует уже об активной гражданской позиции его носителей [16].

Все наоборот в женской гомосексуальной культуре. Здесь понятие «лесбиянка» менее популярно возможно потому, что это слово было заимствовано украинским языком значительно раньше, чем гей, во всяком случае, уже в первые годы ХХ века Зенон Кузеля объясняет однополые женские отношения, что это “лесбийская любовь” [17](однако, считают ученые, слово лесбийский в то время «не выходило за пределы интеллектуальной элиты и имело литературный оттенок»[18] На протяжении последнего столетия внутриязыковые негативные коннотации слова розраслись густо и плотно, чего не случилось с новым для украинского языка словом гей, негативные оттенки которого автоматически отсоединились при переходе слова из английского в украинский язык (хоть геям англоязычных стран и довелось пройти “чистилище” идеологической нормализации этого самоназвания). Даже клиническое “гомосексуалистка”, мужской аналог которого до сих пор сохраняет свою актуальность, легко уступило не менее уничижительному слову “лесбиянка”, передав ему часть своей маргинализирующей силы. Сегодня принятие самоназвания лесбиянка является вызовом и требует некой решительности и смелости. А потому лишь определенная часть гомосексуальных женщин используют его в качестве самоназвания; оно обозначает преимущественно более или менее социально активных девушек и женщин, которые собственным опытом стремятся формировать нормализованный и позитивный имидж как упомянутой идентичности, так и слова, что ее обозначает.

Еще не до конца утвердилось это поколение терминов, а в Украине на кон выходят постмодернистские нон-идентичности квир, которые тоже являются феноменом западным. Слово квир, как и слово гей, переходит в украинский язык без резко маргинализирующих коннотаций, которые ему свойственны в английском, и упрочняется в украинском языке, на первый взгляд, как синоним гомосексуальности. Но это не совсем так.

Появление нового термина «квир» и его адептов подняло волну острых споров в виртуальном ЛГБТ-сообществе Украины, отказывающемся принимать квир, для которых даже буквы в общепринятой аббревиатуре не зарезервировано. Еще немногочисленные сторонники квир-идентичности либо ассоциируются геями и лесбиянками с фриками (эпатажными персонажами, известными нам преимущественно с картинок западных карнавальных гей-парадов), подозреваются либо в пустотелости (мол, это только мода на новое словцо и не больше), либо аполитичности (мол, квиры прикрывают ярким названием свою политическую незрелость, политически сформированные личности называться гей и лесби) и, по иронии судьбы, осуждаются за избыточную «американизованность» (зачем нам чужое “квир”, когда имеются свои знакомые названия) и за «несвоевременность появления» (мол, мы еще не добились первичных прав, еще не время для пост-идентичностей). Вердиктом длительных дебатов вокруг темы квира стало радикальное: “ЛГБТ отдельно, квир отдельно” (из закрытой рассылки ЛГБТ-сообщества).

Слово квир, впрочем, не имеет ни четких дефиниций, ни даже размытых, потому что в сам концепт заложена имманентная несклонность к дефиниции. Квир-теория – академическая дисциплина, которая сформировалась на Западе в конце 90-х годов преимущественно на основе трудов таких авторов как Мишель Фуко, Джудит Батлер, Ив Косовски Седжвик, Дэвид Гальперин, Джудит Халберстам – также демонстрирует несклонность к четким рамкам и обозначениям. Квир-теоретики (и люди) делают ударение не столько на практиках подобия (как формирование сексуальности по признаку пола сексуального партнера), сколько расхождений (специфика опытов, практик, склонностей). А следовательно, ставится под сомнение продуктивность эфемерной категории “идентичность”, вслед за этим реконфигурируются и основанные на ней солидарности, ведь различия внутри каждой группы могут быть более существенными, чем подобия. Квиры предлагают новые более пластичные и значительно менее четко определенные модели для отождествлений негетеронормативности [19], признают идею пластичной сексуальности в ее гиддеанской интерпретации [20] и проблематизуют очевидность концепта гомосексуальности [21].

Между тем на Западе изменения зацепили и классическую, хорошо известную нам аббревиатуру ЛГБТ. Иногда к этому дружественному квартету таки добавляется К, иногда К в квадрате, что обозначает queer, а также questioning, для тех, кто не вписывается в рамки, предопределенные аббревиатурой ЛГБТ. Может добавляться также буква И, что обозначает интерсексуалов, – людей, сочетающих физические признаки, которые обычно разграничивают мужчин и женщин, либо А – асексуалы, которые не чувствуют сексуального влечения и противостоят попыткам видеть в этом медицинскую проблему [22].

В пределах образовательной и превентивной кампании относительно ВИЧ/СПИДа в Украине были адаптированы и другие новые названия – аббревиатуры ЧСЧ и ЖСЖ обозначают «мужчин, которые имеют секс с мужчинами» и «женщин, которые имеют секс с женщинами». В этом случае задача заключалась в необходимости выделить виртуальную, условную группу по формальному признаку полового партнера, безотносительно к идентичности участников. Хотя, по сути, для ВИЧ/СПИД дискурса пол сексуального партнера значительно менее важен, чем сексуальная практика. В социологии сексуальности уже давно говорится о том, что именно сексуальные практики, а не пол сексуального партнера, могут дать более четкие основания для классификационных и аналитических упражнений [23].

Исследования ЧСЧ и ЖСЖ проиллюстрировали, что границы группы людей, имеющих секс с лицами того же пола, не совпадают с границами сообщества тех, кто идентифицирует себя как гей и лесбиянка. Скажем, в Украине 10% мужчин, имеющих секс с мужчинами, на время опроса были женаты, а 32% опрошенных не считали себя геями [24]. В свою очередь, границы сообщества геев и лесбиянок не совпадают с границами лесбигей-субкультуры. Да и вне субкультур и идентичностей существует огромное количество «обычных людей», семейных или одиноких, но одинаково невидимых для общества и научных исследователей.

***

Я только начинала писать это послесловие, а вокруг еще не изданного сборника художественных текстов разразился первый скандал. Якобы официальная власть анонимной директивой запретила презенацию этой антологии на книжной ярмарке. Впрочем, организаторы ярмарки мгновенно и публично возразили против существования такого запрета, и заявили свою открытость для дискуссии. Это обозначило новую современную позитивную тенденцию: дискурсивную несовместимость интеллигентности и гомофобности.

Автор: Мария Маерчик

Перевод с украинского: Оксана Гуцаленко и Анна Величко. Перевод осуществлен при финансовой и организационной поддержке ОО “Инсайт” (http://insight-ukraine.org.ua/)

Этот текст является послесловием к антологии "120 страниц Содома" и публикуется с разрешения его автора Марии Маерчик и ответственного редактора издательства "Критика" Андрея Мокроусова.