Голоса из радуги

Отечественные нанодискуссии о лесбиянках, геях, бисексуалах и трансгендерах зачастую напоминают этакие базары гетеросексуальных домыслов: одни гетеросексуалы убеждены, что в штанах у «этих педиков» скалится сам Сатана, а от пятиминутного общения с лесбиянкой дети превращаются в тыквы, с которыми «не желает дружить Господь»; другие гетеросексуалы утверждают, что ежедневно сотни невинных представителей ЛГБТ-сообщества лишаются скальпов в угоду «традиционным ценностям нашего белого славянского общества»; третьи готовы поклясться, что так называемые «жидопидарасы» правят миром, и все у них в шокола­де, а четвертые и вовсе считают, что говорить обо всем этом означает «пропагандировать извращения».
В общем, гетеросексуалы разных взглядов уже где только не высказывались «за» и «против» ЛГБТ. Что до самих представителей ЛГБТ-сообщества, то пло­щадки для обсуждения реальной проблематики или отсутствуют, или располагаются в маргинализированных информационных зонах. У них нет телеканалов, газет и полноценных журналов — их принято не спрашивать, о них лучше помалкивать. Говорят, их вообще не существует, и ЛГБТ — это выдумка ЦРУ.
Будучи заинтересованным в живых первоисточниках, журнал «ШО» разослал по рассылкам разнообразных украинских ЛГБТ-сообществ вопросник. Полученные ответы мы сократили и скомпилировали в единое интервью, которое и представляем в качестве корма для раздумий.

Действующие лица:
1) Инна (трансгендер) — 32 года, кандидат технических наук, писатель-фантаст, член общественной организации «Инсайт» (http://insight-ukraine.org.ua/), диггер, агностик, убежденная сторонница идей квантовой психологии Р.А. Уилсона.
2) Катя (лесбиянка) — 22 года, госслужащий.
3) Андрей (гей) — 25 лет, моряк, временно безработный.
4) Марина (лесбиянка) — 27 лет, менеджер, феминистка, лингвист, художник, педагог, философ.
5) Виталий (гей) — 26 лет, журналист.
6) Тая (лесбиянка) — 25 лет, журналист.
7) Алина (бисексуалка) — 20 лет, студентка юрфака.
8) Анна (лесбиянка) — 25 лет, копирайтер.
9) Алексей (гей) — 26 лет, телевизионщик.

ШО: Когда вы окончательно осознали, что являе­тесь (Л, Г, Б, Т), кому первому рассказали и каковой была реакция?
Катя: Для того чтобы окончательно идентифицировать себя как лесбиянку, мне потребовалось около четырех лет и две с половиной попытки построить гетеросексуальные отношения. Когда пришло полное осознание своей гомосексуальности, первыми, кто об этом узнал, стали близкие друзья, которые не восприняли это как что-то из ряда бон выходящее. Меня абсолютно не страшила возможная реакция родителей. К счастью, в моей семье гомосексуальность никогда не считали пороком или патологией.
Виталий: Никогда не осознавал себя никаким «ЛГБТ», не являлся членом какого-либо Гей-сообщества. На первом курсе впервые в жизни попал на «гей-вечеринку» и понял, что эта публика не для меня. В классе восьмом осознал, что мне нравятся мужчины. Сознался в этом одной подруге лет так в 16, после того как она призналась мне, что является лесбиянкой. Теперь об этом знают все мои близкие друзья. Кто-то относится к этому с большим пониманием, кто-то с меньшим, но какой-то острой критики в свой адрес никог­да от них не слышал.
Инна: В моем осознании своей «особенности» было два ключевых момента. Первый — когда я поняла, что со мной что-то не так, но еще не знала, что именно. Это было примерно в 13 лет и проявилось через интерес к женской одежде, попытки создания женского обра­за. Сама я никому об этом не рассказывала — интуи­тивно чувствовала в этом что-то нехорошее. Скорее всего, сказывалось воспитание в рамках патриарха­та, в котором проявление мужчиной женских качеств воспринимается как нечто постыдное. Но в конечном счете мама меня вычислила. Безуспешно попытавшись выяснить, зачем я это делаю (я ведь и сама не пони­мала зачем), она взяла с меня обещание, что больше такого не будет. И это обещание я честно старалась соблюдать (до поры до времени), что стоило мне мас­сы нервов и душевных сил. Второй ключевой момент был почти через 10 лет, когда у меня уже был интер­нет, я нашла в нем информацию о транссексуаль­ности и места, где можно пообщаться на эти темы. Для меня это был шок, в хорошем смысле: оказыва­ется, все то, что я долго и безуспешно пыталась в се­бе давить, можно принять, жить с этим, найти способ реализовать себя и жить счастливо. Вот только оказа­лось, что не все готовы так же легко и охотно принять мое новое понимание: прежде всего с мамой было мно­го споров на эту тему, переходящих в ругань и сканда­лы. Фактически в полной мере начать реализовывать женскую сторону моей личности я смогла только пос­ле того, как стала финансово независимой и перееха­ла жить на отдельную квартиру.
Андрей: В 17 лет, когда встретил свою первую любовь в лице парня. Об этом, спустя почти три года, я рас­сказал своей сестре и подруге. Девочки в свою очередь отреагировали положительно, до сих пор меня подде­рживают. Они обижаются только на то, что я не рассказал им сразу.
Тая: Понимание пришло, когда я влюбилась в женщи­ну. Это произошло уже после большой череды гетероотношений. Не вспомню, кто первым из приятелей узнал, но точно уверена в том, что никакой негатив­ной реакции не последовало. Я сумела отфильтро­вать тех, кто мог бы не принять меня, и плавно уда­лила их из жизни.
Алина: Думаю, я такой родилась — меня всегда тяну­ло к обоим полам.
Алексей: В 18 лет. Первой рассказал своей лучшей под­руге. Она меня крепко обняла и поцеловала, но вообще еще долго не могла до конца поверить, что я гей. Потом рассказал маме с папой. Папа спокойно воспринял, мама расстроилась, так как я один ребенок, а она хочет внуков.
Анна: В 18 лет. Даже опыта не понадобилось. Первой рассказала, по-моему, лучшей подруге. Месяца эдак через два после «осознания». Вторая лучшая подруга обиделась, что ей я ничего не говорила еще пару меся­цев. Восприняли нормально, но у некоторых близких подруг до сих пор проскальзывает нечто вроде «прой­дет». Семья не знает, и мне не хотелось бы, чтоб узнала мама. Вижу ее реакцию на какие-то передачи или филь­мы, где присутствуют геи и лесбиянки, и прихожу к вы­воду, что она не поймет.
Марина: В 17, когда неожиданно поцеловала подругу. Осознание пришло позже, когда поняла, что люблю ее и не могу не любить.

ШО: Пытались ли вас «вылечить» и как?
Инна: Именно чтобы вылечить — нет. Кажется, маме эта тема была настолько неприятна, что она вообще старалась о ней не вспоминать без крайней на то не­обходимости. Другой вопрос, что в те времена я сама считала свою особенность «извращением», от которо­го необходимо избавиться. Надеялась, что если я пос­трою отношения с девушкой, то в результате девушка внутри меня исчезнет и я стану «нормальным парнем». Ничего из этого не получалось — мысли в лучшем слу­чае уходили на время, но снова и снова возвращались. Более того, я поняла, что если в самом деле хочу боль­шей близости в отношениях, то мне рано или позд­но придется рассказать девушке о своей особеннос­ти — любая ложь и скрытность с близкими людьми для меня неприемлема. В результате, поскольку тогда мне не хватало смелости говорить об этом открыто, все закончилось ничем — отношения развития не получи­ли, а «девушка внутри» никуда не делась — напротив, чем дальше, тем только сильнее заявляла о себе.
Катя: Слава Богу, «лечить» меня никто не пытал­ся. Хотя всегда находятся люди, которые считают, что я должна «стать на путь истинный», мол, «это же грех» и прочее...
Виталий: Меня нет, но у меня есть знакомый, кото­рого мать клала в психушку три раза, пыталась испра­вить «дефект» сына.
Марина: Нет, хотя тетка почему-то ждет моего 33-летия, когда я, по ее гипотезе, резко выскочу замуж, и тогда, конечно же, все у меня «пройдет».
Андрей: Нет.
Тая: Лечить меня не пытались. Первая реакция моей матери была «это пройдет. Не переживай». Но за несколько лет она поменялась. Сейчас она зани­мает «активную гражданскую позицию» в пользу ЛГБТ.
Алина: Нет, потому что родственники не в курсе.
Анна: Не пытались, если только не считать лечени­ем фразы подруг «Как ты можешь говорить, что тебе нравятся девушки, если ты не пробовала толком спать с мальчиком?». Довели до того, что попробовала. И мне все еще нравятся девочки.
Алексей: Нет, но многие пытались меня убедить в том, что я бисексуал.

ШО: Перечислите корпус стереотипов в отношении ЛГБТ, с которыми вам доводилось сталкиваться.
Катя: Один из самых распространенных стереотипов о представителях ЛГБТ-сообщества это то, что все мы поголовно извращенцы. Еще очень распространенное мнение, что гомосексуальные люди не склонны к мо­ногамным отношениям, их интересует только секс... Часто сталкиваюсь с мнением, что гомосексуальный человек обязательно попытается соблазнить каждого гетеросексуала, который попадется на пути.
Виталий: Когда какой-нибудь натурал из твоего окру­жения узнаёт, что тебе нравятся парни, то каким бы он ни был: хромым, косым, плешивым и одноногим — будет считать, что ты его почему-то хочешь.
Тая: Лесбиянка — это мужеподобное существо, жен­щина, которая просто не встретила настоящего муж­чину; гомосексуальность — это распущенность, а не сексуальность; гомосексуалы — несчастные люди, лишенные семей; дети в гомосексуальных семьях «ста­новятся» гомосексуалами. А еще мне очень нравит­ся следующее утверждение: «Я не против гомосексуалов, только пускай они это не показывают» (мол, а так я вообще «за», они отличные парни, но эта их пропа­ганда, когда они идут по улице за ру­ку — просто отвратительна).
Анна: Гомосексуализм — это модно; «они» — угроза демографической ситуации, болезнь, которую можно вылечить; «они» навязывают свои отношения детям; все это грех, содо­мия (достаточно внимательнее почитать Библию, чтоб понять, что в истории о Содоме и Гоморре речь шла не об однополых отношениях, а о сексуальной и про­чей распущенности).
Марина: Например, что лесбиянка — женщина, кото­рая занимается сексом с женщинами, а не та, которая строит семью с женщиной.
Инна: У большинства по этой теме вообще сплошная каша в голове. Для многих что гей, что трансвестит, что транссексуал — одно и то же. Доводилось на пол­ном серьезе слышать определение, что транссексуа­лы — это геи, которые делают операции, чтобы им было проще заниматься сексом. Но это же полный бред! Геи ценят друг в друге именно мужские качества, в то вре­мя как транссексуалы (в данном случае говорим о ТС из мужчины в женщину — MtF), напротив, стремятся максимально избавиться от мужского в себе. Вообще, типичное заблуждение — что основным мотивом в сме­не пола является сексуальный. Он, безусловно, может присутствовать среди прочих, но главным все-таки является желание обрести гармонию между душой и те­лом. К слову, как минимум половина транссексуалов после операции предпочитают партнеров своего пола. Еще одно характерное заблуждение — что смена пола сводится к операции: типа, отрезали лишнее между ног, и вот уже получилась женщина. На самом деле опера­ция — лишь один из этапов, гораздо большую роль в трансформации внешности играет гормонотерапия, а для MtF — еще и эпиляция на лице, которая часто бывает долгой и болезненной процедурой и может ока­заться даже более дорогой, чем операция. Собственно операция на гениталиях на самом деле не всем трансгендерам и нужна — и тут мы выходим на принцип, вроде бы простой, но почему-то многие не в состоянии его понять: мужчину мужчиной и женщину женщиной (если конечно они нечто большее чем самец и самка) делает отнюдь не то, что у них между ног. Строго гово­ря, и термин «смена пола» не совсем точен: нужно уточ­нять, какого именно пола. Например, биологический
пол меняется путем гормональной и хирургической коррекции, гражданский — путем получения докумен­тов, в которых указаны желаемое имя и пол. А вот пси­хологический пол, или гендерная идентичность, не ме­няется — напротив, именно он принимается за основу, в соответствие с которой приводится все остальное. Поэтому и обращаться к трансгендеру следует соглас­но его психологическому полу, то есть в соответствии с тем, как он сам себя ощущает — даже если никаких изменений своего тела он не делал. Многие вообще счи­тают, что смена, то есть коррекция пола — это такая блажь, своего рода шиза, которая приходит в голову людям от избытка свободного времени, потому что им нечем себя занять, или еще какой-то ерунды. Тут у ме­ня просто слов нет: если бы те, кто так думает, испыта­ли на своей шкуре хотя бы десятую часть тех проблем, с которыми сталкиваются за свою жизнь трансгендеры — они бы очень быстро изменили свое мнение. Впрочем, такие мнения часто возникают из-за того, что Т*, стремясь соответствовать ожиданиям обще­ства, как правило вынуждены скрывать особенности своего психологического пола — до тех пор, пока это не становится невозможным, и тогда-то вслед за не­большой верхушкой наружу вылезает весь остальной «айсберг». Стороннему наблюдателю кажется, что все это возникло одномоментно — на самом же деле оно могло годами вариться в душе, и мало кто представ­ляет, какую силу духа надо иметь, чтобы держать все это в себе.
Алина: Мне приходилось слышать, что мне абсолют­но все равно с кем спать и мне нравятся абсолютно все особи женского пола, хотя это далеко не так.
Алексей: Помню абсолютно искренний и безобидный вопрос двух моих подружек из Ирана: «А геи тоже могут испытывать любовь?» Вообще к стереотипам отношусь спокойно, внутри ЛГБТ-сообщества их точно не мень­ше, чем вне его. Странно только, когда гетеросексуалы уверены, что понимают о гомосексуальности больше, чем ты сам... Мое убеждение: не скрывай своей гомо­сексуальности, вступай в диалог и сам будь открытым к другим точкам зрения — и у тебя не будет проблем.

ШО: Корректируете ли вы свое публичное поведе­ние (на улице, на работе, с родными, на дне рожде­ния у друзей и т. д.)?
Катя: Да, я корректирую свое публичное поведе­ние, как большинство людей любой сексуальной ориентации и гендерной идентичности, в зависимос­ти от окружающей меня реальности. Естественно, я не стану облизывать свою девушку в присутствии родителей просто из уважения к ним. Думаю, так бы поступил любой воспитанный человек.
Виталий: Конечно, корректирую. Вот один только пример: помню, как прощаясь с одним парнем на ос­тановке, поцеловал его в щеку. А когда зашел в трол­лейбус, то несколько человек демонстративно пере­двинулись на половину сидения, чтобы я не садился с ними рядом.
Анна: Я в принципе не приверженка проявления чувств на людях, но суть в том, что если б я и хотела, то не смогла бы целоваться с девушкой на эскалато­ре. Многие могут, а я, возможно, даже боюсь и не хочу провоцировать гопоту. Нам еще ладно, а вот мальчикам взяться на улице за руку... Мне, к сожалению, прихо­дится обманывать маму, я не говорю о своей девушке в женском роде на работе (избегаю окончаний), я мед­лю признаваться своему гинекологу, потому что не мо­гу предвидеть ее реакцию.
Андрей: Я и в среде ЛГБТ-общества веду себя «нату­рально». В принципе, иногда проскальзывает некая манерность, но я стараюсь сдерживать себя именно в этом. Вообще стараюсь вести себя корректно.
Инна: До камин-аута я пыталась изображать «обычно­го парня», соответственно часто приходилось коррек­тировать. Это был постоянный внутренний контроль: как бы не сказать чего лишнего, не проявить каких-то чисто женских интересов или реакций, которые мог­ли бы меня выдать. А поскольку врать и строить из се­бя что-то, чем я не являюсь, мне неприятно, чаще все­го я просто отмалчивалась. Я и без того довольно-таки асоциальный интроверт по натуре, но тогда и вовсе замыкалась в себе, не могла вообще с кем бы то ни было нормально общаться. Зато по ходу камин-аута, по ме­ре расширения окружения, в котором не надо ничего изображать и можно просто быть собой, многие отме­тили, что я стала гораздо более разговорчивой и об­щительной в целом. В итоге оказалось, что мои страхи были сильно преувеличены: по счастью, большинство моих знакомых — люди без предрассудков, они приня­ли меня такой, какая я есть.
Тая: Корректировать приходится в обществе, где не зна­ют об ориентации. Для меня это только работа. Просто не говоришь о том, что у тебя есть любимый человек, чтобы не провоцировать вопрос «а кто ОН, чем зани­мается?» и т. д. Это доставляет некоторый дискомфорт, потому как надо себя контролировать в высказывани­ях, в разговорах по телефону. Впрочем, на работе я стараюсь работать, а не общаться с коллегами на личные темы, поэтому для меня это не критично.
Марина: Нет.
Алина: Корректирую в местах, где люди могут неадек­ватно отреагировать на выражение любви между мной и моей девушкой.
Алексей: Если только подсознательно. Все-таки гетеро­сексуальное поведение доминируете обществе, гетеросексуалами являются и мой отец, и друзья из детства, так что это, конечно, не могло не повлиять на мои моде­ли поведения, однако о сознательном корректировании речь не идет. Мне в целом не свойственны маркировано гипертрофированные геевские манеры...

ШО: Расскажите о ситуациях, в которых ваша сек­суальная ориентация или гендерная идентичность вызывала проблемы.
Марина: Увольнение с работы. Отказ в приеме на работу.
Инна: Был период, когда я иногда выходила на ули­цу в женской одежде еще до гормонотерапии, то есть во мне можно было распознать, скажем так, биоло­гического мужчину. Доводилось слышать смешки или колкие замечания в спину — впрочем, нечасто. В Киеве люди больше «на своей волне», они зачас­тую ничего такого не замечают или не обращают вни­мания. В провинциальных городках гораздо хуже в этом смысле, по словам знакомых — если выгля­дишь чуть как-то не «как все», запросто можешь нарваться. Но один раз мне и здесь «повезло»: как-то двое подростков меня «раскусили» и начали приставать. Закончилось дракой, разбитой коленкой и похищен­ной этими придурками сумочкой. Причем люди вок­руг были, наблюдали за происходящим с интересом, но не вмешивались. В милицию заявлять не стала — не верила в то, что их найдут, да и объяснять в подроб­ностях, почему я хожу по улицам в женском прикиде, была тогда морально не готова. Сейчас, вероятно, поступила бы иначе... впрочем, сей­час, после двух лет приема гормонов, и внешность моя ни у кого сомнений не вызывает.
Катя: Пока я столкнулась с этим лишь однажды, когда хозяин съемной квартиры оказался жутким гомофобом. Но это не самое страшное, что может случить­ся, поэтому я, наверное, могу сказать, что особых проблем у меня и не было. Мне кажется, это связано с тем, что я сознательно стараюсь избегать возмож­ных конфликтов...
Тая: Просто приходится врать людям.
Алина: Пару раз, когда в общественных местах мы шли с моей девушкой, держась за руку, прохожие кричали «Лесбиянки!», и все начинали оглядываться, обращать на тебя внимание. Неприятное ощущение.
Анна: Главред одного издания, куда я пыталась уст­роиться на работу, в достаточно пренебрежительной и неуважительно форме задал мне вопрос о том, лес­биянка ли я. Я ответила размыто, но вполне однознач­но. И вот, я пишу этому главреду письмо с просьбой взять меня на работу. Проходит две недели, главред отвечает мне, что вакансий нет, а еще через пару недель берет на эту должность другую девушку. Даже старший редактор согласилась со мной, что это было проявление гомофобии, потому что тот главред и прежде высказы­вал разные гомофобные мысли.
Виталий: Стоит как-то проявить свою «сексуальную идентичность», как конфликты повылазят где угодно и практически в любой ситуации...

ШО: Что, как вам кажется, лежит в основе гомофо­бии и является ее причиной?
Инна: Думаю, это явление в своей основе иррацио­нально. Гомофобия — частный случай ксенофобии, в основе которой в свою очередь инстинкты выжива­ния. Первая инстинктивная реакция на все незнако­мое, чуждое: избегать, держаться подальше. Если это невозможно — тогда вторая реакция: атаковать, попы­таться уничтожить. По этим примитивным животным схемам и действуют гомофобы, сами зачастую того не осознавая. Но ведь человек — давно уже не живот­ное, и борьба за существование как механизм выжива­ния вида для него давно перестала быть оправданной. Человечеству как виду ничего не угрожает, на сегод­няшнем уровне развития цивилизации мы говорим не о ценности его как вида в целом, но о ценности каж­дой человеческой жизни — «животный» подход тут принципиально не применим. Искоренять такой под­ход, кстати, нужно прежде всего путем просвещения: чем больше люди знают о явлении, тем меньше оно кажется непонятным и чуждым, тем меньше иррацио­нальных страхов. Кроме того, в укреплении гомофобии не последнюю роль сыграла религия. Ничего не имею против христианства в целом, но во многих умах его понимание, к сожалению, по сей день остается на уров­не средневекового мракобесия, из-за которого у нас до недавнего времени вообще сексуальность как тако­вая была из разряда табу, а уж тем более нестандартные проявления сексуальности. Также любую нестандар­тность не терпят тоталитарные режимы — ведь если человек в чем-то ведет себя не так, как большинство, то есть опасность, что он выйдет из-под контроля режима. И это не случайно, что большинство «идей­ных» гомофобов разделяют также те или иные идеи тоталитаризма.
Алина: Мне кажется, если человек уверен в своей ори­ентации, он не станет бросаться камнями в людей, при­надлежащих к ЛГБТ.
Алексей: Гомофобии становится меньше по мере того как становится больше открытых геев и лесбиянок. Каждый человек знаком как минимум с одной/одним ЛГБТ, но не каждый об этом знает.

ШО: Озвучьте конкретный корпус законодатель­ных и институциональных решений, которые поз­волили бы реализовать общество, в котором вы чувствовали бы себя комфортно?
Андрей: Прежде всего, нужно принять закон, разреша­ющий однополые партнерства...
Алина: В Украине очень много детей в детдомах, и ни­кому они не нужны, а гомосексуальные пары в сред­нем, согласно статистике, обладают доходами, превы­шающими доходы средних гетеропар...
Марина: …регулирование вопросов совместной собс­твенности, усыновления детей партнера, усыновление детей-сирот, запрет на дискриминацию...
Тая: ...государственная программа по информирова­нию общества. [... ]...доступ к любимому человеку в больницу или реанимацию...
Инна: Хотелось бы, чтобы возможность смены генде­ра в документах не зависела от медицинских диагнозов или еще каких-то выдаваемых свыше разрешений и бы­ла настолько же простой, как, например, смена имени. В идеале — чтобы гражданский пол вообще не был зна­чимым параметром. Разумеется, это тянет за собой ряд других необходимых изменений, таких как разрешение однополых браков (то есть попросту определение брака как союза двух людей независимо от пола), отмену все­общей мужской воинской повинности. Для тех трансгендеров, для которых возможность комфортной жиз­ни связана с необходимостью коррекции тела, должна быть обеспечена квалифицированная медицинская помощь, бесплатная или покрывающаяся страховкой. При этом врачи не должны играть роль «гейткиперов», выдающих разрешение тем, кто удовлетворяет ряд критериев, а скорее быть консультантами, помогаю­щими человеку достичь лучшего результата в обрете­нии себя. Все это, разумеется, должно быть прописано в соответствующем законодательстве. Также хорошо было бы закрепить на законодательном уровне запрет дискриминации на основе сексуальной ориентации или гендерной идентичности.
Виталий: Все законодательные решения уже давно есть, просто в этой стране ничего не делается для то­го, чтобы они выполнялись.
Анна: Мне кажется, проблема не столько в законода­тельстве, сколько в сознании большинства. У нас народ не склонен доверять государству, поэтому даже если государство пойдет на уступки, то гомофобное боль­шинство просто скажет, что все с ума сошли, и не ста­нет менее гомофобным.

ШО: Какой вы видите эффективную борьбу ЛГБТ-сообщества за равноправие?
Инна: Во-первых, хорошо бы для начала поднять уро­вень образованности самого сообщества. Потому что, когда сталкиваешься с тем, как некоторые трансы не пе­реваривают геев, а те платят им взаимностью; или когда отдельные Т* высказывают формулировки, почерпну­тые у советских психиатров, от которых в цивилизован­ных странах отказались лет 30 назад — от всего этого становится совсем тоскливо. Важно, чтобы предста­вители ЛГБТ сами стремились стать настоящими про­фессионалами в тех областях, которыми занимают­ся, и делом доказывали свою ценность для общества. Думаю, что это наиболее эффективный способ разру­шения стереотипа о том, что ЛГБТ якобы все поведены на сексе. Разумеется, надо поднимать и образованность общества в целом в ЛГБТ-вопросах. А это в первую очередь означает работу со СМИ в целях правильной подачи материала о нас: любая публичная акция име­ет смысл только в том случае, если она «засветится» в СМИ. Нужно находить дружественные и созда­вать собственные СМИ, пробивать­ся на телевидение. Но и интернет играет не последнюю роль, тем бо­лее что в нем свой посильный вклад может вносить почти каждый. Активно работать с учителями, с пре­подавателями, чтобы они доносили до подрастающе­го поколения ценность разнообразия. Работать с вра­чами, причем не только узкоспециализированными, но и обычными участковыми, чтобы они не смотрели на трансгендеров как на «неведомых зверушек», с ко­торыми непонятно, как обращаться. Сотрудничать с правозащитными организациями, выходить на по­литиков и лоббировать изменения в законодательстве, о которых сказано выше. Отдельно хочу указать на та­кой важный момент: не нужно становиться в позицию жертвы и, соответственно, уделять много внимания тем или иным гомофобским организациям и деяте­лям. Они того не стоят. Как правило, они строят свою деятельность на негативе по отношению к ЛГБТ, и худ­шее, что можно сделать — это идти от обратного нега­тива. Наши дела должны быть максимально конструк­тивными и созидательными — тогда рано или поздно они дадут результат.
Андрей: Многие говорят о гей-парадах, митингах, мас­совых агитациях и акциях протеста. Я считаю, что все это только вызывает нездоровые реакции со сторо­ны общества. Думаю, не стоит акцентировать внима­ние на том, что вот мы такие особенные есть, а просто показать людям, что представители ЛГБТ-сообщества такие же люди. А кто с кем спит — это личное дело каж­дого. Поэтому и говорится «личная жизнь».
Тая: Необходимо вытащить само ЛГБТ-сообщество из подполья...
Анна: Мне претит слово «борьба». Я пару лет состоя­ла в общественной лесбийско-феминистической орга­низации. Все, что мы можем сделать — это развивать какие-то услуги для себя, устраивать досуг и помогать с социальной и психологической адаптацией. Никакие марши, прайды, митинги ничего не дадут. Публичные выступления все равно вызывают у гомофобов толь­ко раздражение. Было бы круто, если б эту работу вели грамотные юристы и другие узкие специалисты. Немаловажна и поддержка со стороны активных гете­росексуальных людей.

ШО: На индивидуальном уровне ощущаете ли вы свою сексуальную ориентацию и (или) гендерную идентичность некоей особенностью — тем, что сатанисты-маркетолоти называют «уникальным предложением»?
Инна: Я действительно иногда употребляю слово «особенность» в отношении своей трансгендерности, но только в статистическом смысле — все же таких людей сравнительно немного. В целом же для ме­ня это ровно такая же индивидуальная особенность, как определенный цвет глаз, рост, размер груди и да­лее по списку. Просто некое свойство, доставшееся мне от природы. Можно при желании порассуждать о том, как сложилась бы моя жизнь без этого свойства, луч­ше или хуже, но все эти «если бы да кабы» все равно останутся домыслами и не более того. Поэтому я так или иначе вынуждена считаться с этим свойством при построении своей жизни, но вовсе не склонна видеть в нем какую-то «избранность». Вообще никогда не по­нимала, как можно гордиться своей принадлежнос­тью — гендерной, сексуальной, национальной, расовой и какой угодно еще. Ведь эти вещи достаются челове­ку «как есть», без приложения каких-либо усилий с его стороны. Гордиться же нужно тем, чего ты сам, как лич­ность, в этой жизни достиг.
Катя: Я не считаю свою сексуальную ориентацию чем-то особенным.
Виталий: Скорее «да», чем «нет».
Марина: Нет. Я не только лесбиянка. Я менеджер. Феминистка. Художник. Сестра. Зануда. Соседка. Кофеман. Эстет. Лингвист. Правша. Лесбиянка. Философ. Небо. Внучка. Педагог... Я много что. Я много кто.
Алина: Да.
Андрей: Не особо. Я не чувствую, что чем-то отлича­юсь от гетеросексуалов. Я так же как они живу, рабо­таю и все остальное...
Тая: Не вижу ничего особенного.
Анна: Раньше ощущала. Сейчас уже нет. Но то, что я сталкиваюсь с некоторыми ограничениями, все-таки заставляет меня задумываться о том, что я «другая». Не хуже или лучше, а другая. Но опять же — я редко об этом думаю...
Алексей: Моя сексуальная ориентация — неотъемле­мая часть моей личности, но, как известно, людей с та­кой же ориентацией очень много, и уникальной эту характеристику назвать сложно.

ШО: Не секрет, что большинство судит «по обер­тке». Если говорить об образе представите­ля ЛГБТ-сообщества из сознания большинства, то его «обертка» ассоциируется у этого большинс­тва с эстетикой того китча, который рождается во чреве прайда. В итоге, гомосексуал, лесбиян­ка или трансгендер в мозгах среднестатистической усатой старушки с базара — это такой пластмассо­вый павлин со сверкающей голой задницей, пля­шущий на гигантском фаллосе с колесами из па­пье-маше. Не посещала ли вас идея сломать этот образ и осуществить стратегическую револю­цию ЛГБТ-прайд-эстетики, или подобные помыс­лы кажутся вам сродни предложению прогнуться под большинство?
Катя: Изменить образ представителя ЛГБТ-сообщества в сознании большинства воможно, если однажды на ЛГБТ-прайд выйдут не пластмассовые павлины, а реальные люди — госслужащие, студенты, учителя, врачи, так­систы, официанты, политики, музыканты — все те, кто является членами ЛГБТ-сообщества. И не будет никакого китча. Будут обычные люди, в своих обыч­ных образах. И, наверное, показав, что мы не отли­чаемся от гетеросексуалов, что в жизни мы не носим перьев и не сверкаем голой задницей, а так же как все работаем, учимся, так же как все являемся полноцен­ными членами общества, наверное так можно будет хотя бы немного изменить «обертку» ЛГБТ.
Марина: Образ «гея в перьях» порожден гей-прайдами, маршами гордости, проходящими подобным образом в странах, где ЛГБТ уже добилось толерантности и лю­ди празднуют свою свободу от души и с юмором.
Виталий: Такой образ начнет исчезать, когда поя­вится больше публичных геев из разных социальных сфер, а не только из шоу-бизнеса. Открытые геи в по­литике, бизнесе, на высоких государственных должнос­тях и т. д.
Инна: Если говорить о трансгендерах, то тут проблема не столько в прайдах, сколько в травести-шоу, по ко­торым публика зачастую судит обо всех Т* — при том что зачастую в таких шоу выступают актеры, только на сцене играющие роль представителей противопо­ложного пола, а в жизни имеющие вполне стандарт­ную идентичность. А точнее, проблема в однобокости освещения темы в СМИ — ведь многие журналисты тянутся именно к яркому и китчевому, в результате чего травести выходят на передний план, а вот транс­сексуалы с их социальными и медицинскими пробле­мами им кажутся неинтересными. Еще один подход к «ломанию образа»: раскрутка людей, которые достиг­ли успехов в своей профессиональной деятельности, но при этом они еще и трансгендеры.

ШО: Как вы относитесь к тенденции появления в обществе синтетических ЛГБТшников, когда те или иные люди манифестируют себя геями, лес­биянками, бисексуалами и (или) трансгендерами не по зову натуры, но по зову некоей моды? Много ли вообще таковых?
Тая: Думаю, они есть. Но вряд ли много. Такие люди скорее вращаются в кругах гламура, где манерным быть модно. Также хороший тон — двум подружкам страст­но обняться перед фотокамерой в дорогом клубе. Ведь папик, который платит за их выпивку, любит горячих штучек. Это проблема не гомосексуальности, а про­ституции. Люди готовы продавать образ — не важ­но, будь то образ раскованной девицы или поборни­ка традиционных ценностей. Кроме слоя гламура, вряд ли эта «мода» может прижиться, как боятся наши священнослужители и праведные гетеросексуалы. Потому как на самом деле быть из числа ЛГБТ — не так просто.
Марина: Думаю, таких людей вообще не много. Если они ведут себя так по зову моды — ну так наиграются и вернутся в обычное свое состояние.
Анна: Думаю, таких достаточно. К сожалению, неко­торые из них рушат, к примеру, ЛГБТ-семьи, а потом, наигравшись, уходят. Мне странно, что это модно. И мне еще более странно, что у модников все хоро­шо, а у нас почему-то куча проблем. С другой сторо­ны, пусть люди экспериментируют.
Инна: Те, кто поддается влиянию моды, обычно сами быстро отваливаются, как только им приходится стол­кнуться с реальными трудностями в связи с причаст­ностью к ЛГБТ.
Виталий: Это их личное дело. Играть на этом всю жизнь нельзя... Тоже самое касается тех, кто делает себе из этого определенный имидж на пустом месте для какой-то выгоды.

ШО: Опишите ваше отношение к государственной политике Украины в отношении ЛГБТ-сообщества.
Анна: А она существует?!
Виталий: О чем тут говорить?
Катя: Мне кажется, что государству легче делать вид, что ЛГБТ нет. Соответственно и дискриминации нет. А значит — нет проблемы.
Тая: Никакой политики нет, всем наплевать.
Алина: У нас права обычных людей не соблюдаются, что говорить про ЛГБТ?! Если кто-то и заикался о нас, то только во время предвыборной кампании...
Андрей: А мне абсолютно все равно. Потому как мне пока живется спокойно и меня не касается эта пробле­ма. Мне жаль политиков. Ведь когда их самих коснет­ся эта проблема в лице их детей, результат может быть самый неожиданный.
Инна: В отношении конкретно трансгендеров госу­дарственная политика убийственная. На сегодняшний день на всю страну существует единственная комис­сия, которая решает, кому можно делать коррек­цию пола, а кому нет. Система показаний и проти­вопоказаний для получения разрешения по сути своей антиконституционная и противоправная. Например, одним из противопоказаний является «гомосексуализм», который упоминается в одном ряду с «сексуальными расстройствами». Кроме того, необходимым условием является достаточный уро­вень социальной адаптации. Это при том что доку­менты могут поменять только после хирургической коррекции пола — вот как можешь, так и адапти­руйся, имея женскую внешность и мужской паспорт, например. И так далее. Члены упомянутой комис­сии — люди в основном пенсионного возраста, советской закалки и во многом с убеждениями того времени, да и вся эта деятельность им так нужна, что комиссию вообще на заседания собирать про­блематично. Возвращаясь к вопросу о документах и хирургии: если человек, например, принимает гормоны для соответствия желаемому полу, но не ощу­щает потребности в операции на гениталиях, у него вообще нет возможности сменить гражданский пол. Если у человека есть дети — опять-таки у него нет шансов. Такой вот милый приказ нашего Минздрава. Буквально на днях, когда я пишу эти строки, появил­ся проект нового приказа, который мы ждали уже больше года. Да только по первому впечатлению, кро­ме пары изменений это все то же самое, вид в про­филь. Пока он в стадии общественного обсуждения, то есть теоретически еще есть шанс что-то в нем изме­нить. Практически я бы сказала, что это маловероят­но — в одной из телепередач на тему Т* представи­тель Минздрава прямым текстом сказал, что у них хватает других проблем, а трансгендеров у нас не так много, они могут и потерпеть. Вот и вся политика — государству до нас просто нет никакого дела.

ШО: Верите ли вы вообще, что доживете до то­го дня, когда наше общество научится принимать ЛГБТ такими, какие они есть?
Катя: Очень хотелось бы верить. Ну, что хотя бы ста­рость встречу в толерантном обществе.
Инна: Невольно вспоминаются строки: «Жаль толь­ко— жить в эту пору прекрасную...» Нет, на самом деле я думаю, что это возможно. Но скорее всего не раньше, чем отойдет от власти и утратит влияние поколение, воспитанное при СССР. Стремление равнять всех под линейку и шагать строем — оно ведь в основ­ном оттуда, из советского наследия.
Андрей: Этот процесс уже идет — естественно, такое случится. Надеюсь, очень скоро...
Тая: Как сказала моя мама, ваша организация будет сильной и влиятельной, только к тому времени ты будешь доживать свои последние годы.
Марина: Наши семьи нас приняли. Наши коллеги нас приняли. Наши друзья нас приняли. Наши сосе­ди, продавщицы, и преподаватели... Осталось совсем чуть-чуть.
Виталий: Общество не готово принять себя таким, какое оно есть, а ЛГБТ-сообщество и подавно... Но если помечтать о каком-то эфемерном «прекрасном-дале­ком», то да, наверное, доживу.
Алина: «Если страна не поднимется до моего уров­ня, то мне придется опуститься до уровня страны». Другого не дано. Сложно говорить о будущем, в ми­ре каждый день что-то новенькое, хочется надеяться, что доживу, ну а если нет, тогда уеду туда, где толеран­тное отношение к нам, простым людям с маленькой особенностью.
Анна: Нет.
Алексей: Верю.

Материал подготовил Анатолий Ульянов
Иллюстрации: Артем Крепкий
Журнал культурного сопротивления «ШО», №12, 2009